artyom_ferrier (artyom_ferrier) wrote,
artyom_ferrier
artyom_ferrier

Category:

Ребятам - о зверятах. Ч-one.

Продолжу свои этимологические штудии. Которые для меня — своего рода отдохновение от политических дел. Ибо — не считаю я нужным в сто тысячный раз говорить, что думаю об этом «кремлёвском неомосковизме» и о товарище Путине лично, не хочу «смаковать» очередные их фейлы, а тем более — рассказывать в деталях, как мы будем тут «Возрождённую Новгородчину» делать, когда это «великодержавное» шапито дойдёт до своего логического финала (пусть это будет маленьким и приятным сюрпризом, как мы тут массовое человекоубийство и людоедство предотвратить намерены).

А если кто-то верит, что всё в РФ прекрасно и удивительно, что никакого коллапса «Московии» не наблюдается — ну, будем считать, что мы просто немножко в разных мирах живём. В моём — в частности, нельзя безнаказанно оттяпать часть территории соседнего государства, которому давал гарантии защиты его целостности, мотивируя свой хапок, в конечном счёте, «правом сильного». Особенно — когда у тебя нет ровным счётом никаких оснований считать себя действительно сильным. Вернее, считать-то можно, что угодно. Но реальной силы от этого не прибавится. Ибо, как говаривали викинги, «не только мухоморы делают берсерка».

Поэтому, поговорим об этимологии. На этот раз — про всяких индоевропейских лесных зверушек. Вернее, не про всяких — а про каких успею.

И я, конечно, сразу предупреждаю, что, вообще-то, дилетант. Намедни вот попробовал, кое-как освоив деванагари, почитать «Ригведу» - так мало чего понял. Возможно, от бездуховности. Это ж реально духовным и скрепоносным исследователям — и в этрусских надписях мигом прозревается что-то вроде «Россия — вперёд, за нами Путин и Род», даже если это намогильная билингва, продублированная латынью: «Здесь покоится такой-то, сын такого-то». Я же — не настолько всё же проницательный и скрепоносный.

Хотя в своих умничаниях — бываю иногда самонадеян, допуская, как гипотезу, возможность очень раннего (задолго до приручения лошади) обособления праславянской общины от прочих индоевропейцев где-то в Верховьях Днепра — и, в ряде случаев, очень высокую сохранность наиболее ранних индоевропейских форм в праславянском вследствие простоты быта этой общины на протяжении тысячелетий и, соответственно, исключительного консерватизма языковых процессов.

Здесь, впрочем, в этой заметке про лесных зверушек, я постараюсь по минимуму уходить в свои «авторские» исследования (сомнительной научной ценности), а когда чёрт всё же дёрнет — постараюсь об этом предупреждать. Так же — в основном буду держаться этимологических теорий, не отвергаемых лингвистической наукой.

Ну и прежде всего, должен сказать, что вот у многих людей (особенно молодёжи, с которой мне доводится общаться) бытует такое представление, будто бы наши предки, покуда бегали по лесам с копьями в звериных шкурах, изъяснялись на каком-то мумбо-юмбо, а вот только познав земледелие, скотоводство и майнинг биткойна обработку металлов — заговорили нормальным человечьим языком. Причём, язык тот, изначально очень простой, обрастал всё больше всякими грамматическими наворотами, вроде падежных окончаний или системы приставок и суффиксов, меняющих значение.

На самом деле, конечно, процессы трансформации грамматической структуры языка — они выглядят несколько сложнее. Они, если угодно, вообще «цикличные», и может так выйти, что аналитический строй сменяется агглютинативным, а тот переходит в синтетический, а потом — снова здорова (если кому не привычны эти термины, то согласитесь всё же, с тем, что они умно звучат). И этот переход — может занимать много тысячелетий. Хотя при иных обстоятельствах — гораздо меньше. Вот, скажем, староанглийский язык Беовульфа — в целом был синтетический. Падежи, личные окончания глаголов, всё такое. Современный английский (с шекспировских времён начиная) — самый аналитический из всех индоевропейских. И это ни хорошо, и ни плохо для языка — это просто специфика грамматической его организации.

Поэтому если вам попадётся на глаза книжка под названием «Система склонений и падежей в раннекроманьонском» — то абсурдность титула будет лишь в том, что мы ничего не знаем об устройстве языка кроманьонцев, тех или иных. Но заподозрить там падежи и склонения? Да запросто!

Но в принципе, вот сколько существует вид гомо сапиенс, не говоря уж про последние три-четыре десятка тысяч лет — столько у него существует физиологическая способность производить членораздельную речь, столько существует та или иная её совокупная структура, называемая «языком». Да собственно, у неандертальцев-то, как предполагается, речь тоже была, а вероятно — и у более ранних модификаций гоминид (куда мы их подевали — это в другой раз, но не думаю что дело сводилось к банальному «выпиливанию»).

Что же до лексического богатства языка — ну, понятное дело, этому способствует развитие материальной и художественной культуры, поскольку просто порождаются новые смыслы, требующие новых слов.

Тем не менее, и в жизни кроманьонца — было много вещей, окружавших его, которые надо было как-то называть. Вот по крайней мере — элементы местной флоры и фауны. Тут они, те первобытные ребята, могли быть даже более «разборчивы», чем современные городские жители. Это для нас всё «птичка», «цветочек», «зверушка», а им было важно как-то конкретно обозначать те вещи, которые можно кушать, и которые лучше не надо, а особенно — такие, которые могут скушать тебя.

И уж естественно названия наиболее распространённых в данной местности зверушек — не только что имелись у любого народа, обитающего в такой местности, но и входили в самую что ни на есть базовую его лексику. А не то что человек слез с дерева, стал пахать землю — и решил обозвать шныряющих мимо зверушек какими-нибудь словами. Нет, слова для них были и десятки тысяч лет до первых начатков перехода от охотничьего-собирательского к производительному способу производства нямки (притом, что многие прочие ремёсла, вроде производства тех же каменных топоров — были и куда раньше, и там тоже могла быть специфическая терминология).

Но иногда эти слова, относящиеся к фауне, в целом довольно стойкие, всё-таки менялись. Порою, возможно, по той причине, что некая популяция мигрировала в ту местность, где данная зверушка не очень распространена или не так важна, а потому старое слово ушло на лексическую периферию, но когда вдруг тот зверь снова обрёл важность — для него появляется новое слово.

Иногда же — причины смены старого названия на новое бывают и не столь прозрачными.

Вот ещё в школе, наверное, многие слышали, что русское слово «медведь» (так же, как украинское «ведмiдь») - это как бы замена другому, прежнему слову. Ну и этимология-то «медведя» прозрачна даже для школьника («тот, кто мёдом ведает или норовит отведать», как-то так... что и подтверждается Винни-Пухом), а вот утрата прежнего слова для того же зверя — обычно объясняется тем, что это слово сделалось «таубированным», запретным. Чтоб не дай бог не навлечь медведя из леса или, наоборот, не спугнуть его при охоте. Да, и в дополнение к славянскому этому медведю — приводят ещё древнегерманское «Беовульф» (Пчелиный волк», «Медведь», - так, по сути, звали героя эпоса), и аналоги в некоторых других языках (кельтских в том числе).

Что ж, такие суеверия — они бывают, конечно у охотников. Но конкретно с медведем — честно, думаю, всё проще. Как объект охотничьего промысла — он всё-таки не представляет какой-то исключительной, жизненно важной ценности. Во всяком случае, это не массовый источник мяса (хотя оно съедобно) или шкур. Но если и пошли охотиться вот специально на медведя (за дочкой вождя понадобилось приданное в виде черепа или шкуры) — то я бы не сказал, что медведь какой-то очень пугливый зверь, уклоняющийся от встречи с человеком. Да он привык, что у него противников естественных нет, они, мишки, и сейчас целыми семействами запросто выходят на трассы и «рэкетируют» дальнобойщиков, вымогая сгущёнку.

Медведь, как угроза ранним поселениям, связанная именно с такой его наглостью, что может легко прийти в гости и начать рыться в помойках? Да тоже — не то, чтобы очень страшно. Он не специализированный хищник, в отличие от волка, его человек как мясо не особо интересует (если это не шатун, который совсем уж охренел от зимней бескормицы). Если не обострять с ним конфликт — у него нет причин бросаться. А если обострять, имея при этом рогатину — ну, значит, сама шкура в гости пришла.

Поэтому, честно, думается, «медовые» эти эпитеты приклеили к медведю — просто потому, что он любит мёд. А не по каким-то мистическим причинам. Что могло быть и полезно (новые дикие борти находить по медвежьим следам... или установив на мишку маячок), могло быть и вредно, когда медведь повадится уже «приватизированные» и даже искусственные борти разорять. Поскольку же для славян бортничество, сбор мёда и воска особое значение имело — у них и вытеснилось этим «медведь» прежнее слово.

Какое оно вообще было? Да предполагается, что нечто похожее на германское «бэр» (то же и английское bear), а прагерманская форма восстанавливается как «беро». И, обратите внимание, хотя у германцев тоже было прозвище этого зверя «пчелиный волк» - но вот чего-то оно не вытеснило обычное имя. Никакой вот этой «тотемной сакрализации» (хотя уподобляться медведю — было круто у всех лесных народов, где в принципе круты были медведи).

Английский этимологический словарь (который я люблю, который нахожу очень профессиональным и дотошным) считает, что в славянских это слово родственно «бурый». Что, в общем-то, и неудивительно, когда того медведя, который наш медведь — мы и сейчас называем «бурый медведь».

Но что там первично, а что вторично, то ли название цвета, то ли слово для медведя (возможно, звукоподражательное, «Бэээррр!»), в честь которого назвали цвет — это сложный вопрос. Тот же английский словарь предполагает тот же корень в beaver, “бобёр», который тоже как бы буроватый (и тогда вроде бы цвет первичен, а «бер» вторично), но тут у меня сомнения. Ибо соответствие-то beaver и славянского «боб(е)р», да и немецкого «biber» - очевидно, конечно, но вот чего-то гложат меня сомнения, что это всё из-за «бурый». Однако — об этом в другой раз, а нынче у нас про хищных зверушек.

Да, вот исчезло ли совершенно в славянских то старое имя медведя, которое было до собственно «медведя»? В смысле, кроме как в слове «бурый».

Доводилось встречать работы, где остаток того древнего слова усматривают в «берлоге». Как «бера логово». Что вроде бы логично, но есть и возражения. Но тут не будем лезть так далеко и глубоко в ту берлогу. Замечу лишь, что слова в некоторых славянских (и смежных балтских), где близкие к берлоге формы указывают на «грязь» - могут сами по себе восходить всё же к берлоге в изначальном её значении, «зимнее пристанище бера» (и там по-любому не очень прибрано).

Вот что интереснее — будто бы сравнительно новые жаргонизмы «забуреть», «буровать», а в иных кругах и просто «бурый» означает «борзый».

Это, конечно, может быть связано и с игрой в «буру» (неславянская этимология), и с «буром» («переть буром»), но может — выйти и какое-то сближение с древними «медвежьими» словами, дремавшими в диалектах. Ну вот если «буровать» - это «быковать», то, может, оно изначально, давным давно, подразумевало что-то вроде «медведеть» (когда этот «бур-бер» встаёт на задние лапы и рычит, типа, «Это моя малина, это мои пчёлы!»)

На том — и завершим разговор о медведях, но всё же, для порядка, коснусь «южной» медвежьей линии в западных индоевропейских. Вот это греческое «арктос», латинское «урсус», и от последнего — все романские.

Реально, никто не знает, связаны эти корни хоть как-то с «буром-бэром», или нет. Может, восходят к какому-то более древнему слову (которое, разумеется, было у предков индоевропейцев для медведя), но вот когда они поселились в Северном Причерноморье, в лесостепной зоне, где медведи не так актуальны, то слово это ушло на периферию. Но когда часть этих людей (будущие славяне и германцы) выдвигались в лесные чащобы, где с медведями контакты чаще, то вот стали обзывать их звукоподражательно (зная, естественно, и прежнее слово). А от того пошло и слово «бурый». Или наоборот. Стали называть «бурыми», этак запанибратски, а от того пошло «бэр». А потом — и медовые пристрастия мишек на первый план вышли (у праславян, по крайней мере).

А те, кто ушёл в Грецию (а также и в Армению) — сохранили слова, связанные с «ари», «арктос», что-то такое. И, кстати сказать, если кому интересно, Арктика — это от медведей. Но не потому, что они там трутся спиной о земную ось, а потому, что «медвежьи» созвездия, особенно Малая — ориентир на север... хотя, возможно, авторы этой песенки из шутливой советской комедии — вкладывали в неё немножко больше смысла, чем кажется (повод для конспирологии!)

Да, и если будете как-нибудь в англоязычной стране в качестве шпиона, косящего под нейтив-спикера, - не вздумайте ляпнуть про Большую Медведицу что-то вроде «Big She-Bear. Полностью созвездие — Ursa Major (и Minor, соответственно), из латыни, но в обиходе сойдёт и Big Dipper (Большой Ковш, как и в русском).

А теперь — поговорим о лисичках. Но не о грибах (которые так названы, естественно, за рыжий «лисий» цвет), а про вот этих вот, с пушистыми хвостами и хитрыми рыжими мордашками.

Если вы совсем уж ископаемый вампир (не такой, конечно, стародавний, как я, но всё же) — то могли застать фильм «Зорро» с Алленом Делоном. Его, вроде, даже в Совке показывали — что редкость для буржуйских боевичков. Но там этот Зорро как бы мстил неким угнетателям-беспредельщикам, а значит — почти что «классовая борьба».

И в фильме (который я смотрел очень-очень давно) упоминалось, что «Зорро» - это дух некой сакральной чёрной лисицы. И потому герой так себя назвал.

Мне это напоминает историю со словом «Кицунэ», как называется наша корпоративная школа для специфически талантливой молодёжи (иные люди называют её также «школа имени Арьи Старк»). И вот спрашивают: «А «кицунэ» - это «лиса-оборотень» в японском фольклоре, навроде «верфольфа»?» Приходится разъяснить: «Нет, что вы, «кицунэ» - это просто «лиса» по-японски. Другое дело, что японцы считают, будто бы все лисы — оборотни».

Ну и конечно, все народы, имевшие дело с лисами — не могли не воздать должного непрямолинейности, скажем так, путей этих милых псовых зверушек к успеху (или к курятнику).

Так же и в случае с Зорро. Это не какая-то специфическая-мистическая лиса — это просто общее слово для лисы в современном испанском. Хотя не единственное. Есть ещё ramera, raposa, и тут не буду вдаваться в этимологические изыскания, но в принципе - «рыжуха»: подчёркивается красноватый цвет (ср. «ramera” - “румяный»).

А вот «zorro” имеет, как предполагается, арабское происхождение (ну, арабский вообще очень сильно повлиял на испанский: Кордовский халифат и всё такое).

Тут забавная история, что слово ramera, которое «лиса» - стало переноситься на барышень необременительных половых устоев (ну как «сука», в общем-то, потому что любые псовые — не очень, обычно, целомудренны). И тут вступило арабское слово «cория» (в арабской фонетике, тем более кордовской — я не доктор, поэтому приблизительно), которое означало «наложницу», а перешло на просто «гулящих девок». А от них обратно — на лису как зверушку, поскольку ещё очевидна была эта «эвфемистика». И лиса испанская, конечно, очень удивилась, когда узнала, что её теперь называют zorra.

Она могла даже возмутиться: «Послушайте, идальги! Если уж ваш язык претендует на преемство от латыни, будучи романским, - то я могла рассчитывать, что меня как-то «по-цицеронски» вы называть будете?»

Но — нет, облом.

И, кстати, вот я писал заметку про устойчивость «собачьих слов» (нос, сидеть, стоять) среди индоевропейских при очень лёгкой заменяемости слова для собаки как таковой, и там в числе прочего коснулся испанского новейшего perro, вытеснившего уже веке в шестнадцатом закономерное романское «can”. И никто не знает, откуда это perro, предполагается, что и от звукоподражания пастухов своим волкодавам.

А сейчас подумал, что именно на такую форму слова — могло повлиять уже имевшееся «zorro” для лисы. Просто — сближение, уподобление. Ну, всяко ж собачки, так ведь?

Что до романского приемства от латыни — то вот где-то оно чётко прослеживается, а где-то, - такие фортели выкидываются в языке, что вообще поначалу непонятно, откуда там чего взялось.

И если уж мы взяли «лисью линию», то куда более занимательный случай, нежели в испанском — так это во французском. Где сейчас основное слово для «лисы» - «renard”.

Нет, есть ещё «goupil” (чётко к латыни восходящее, о чём потом попробуем поговорить), но оно устаревшее, c “renard” соотносится примерно как «dog” и «hound” в английском, как «кабан» и «вепрь» в русском (да, «кабан» - это позднейший тюркизм, каким бы родным ни казался нынче).

Но с этим renard – там всё забавнее во-французском. Дело в том, что это просто было имя собственное одного особо выдающегося лиса, который так полюбился народу, что по нему всех прочих лисов и лисиц называть стали.

Потому что этот лис проворачивал хитроумные аферы, всегда выходя победителем. Особенно — над своим главным противником, волком по имени Исенгрин, сильным, но тупым, злобным и мстительным. И Ренар — не только что волка этого позорного всякий раз «опускал», но ещё и наставлял ему рога с его супружницей, дамой волчицей Генсентой. Отчего муженёк бесился пуще прежнего на этого лиса Ренара.

И это, конечно, не совсем уже зоологические дела — это дела литературные. Это просто был такой цикл баек про того лиса Ренара (обычное имя, от германского «Рейнхарт» во франкском) где-то от последней четверти двенадцатого века и далее. Этакое такое «Ну погоди!», только чуть раньше и с лисом вместо зайчика (и с адюльтером с женой волка, потому что это извращенцы-лягушатники, а не Надежда Румянцева :-) ). В основе — там вполне авторские, идентифицируемые были сказки и стишки, но — обрастало и необузданным народным творчеством, и мистерии-пьески по этому Ренару ставились повсеместно.

И так вот популярен этот Ренар сделался, что его имя практически вытеснило прежнее слово для обозначения лисицы. Это, конечно, редкий случай, чтобы имя собственное такую шутку (и штуку) сыграло. Но вот — бывает.

А сейчас я завязываю с конкретно этой заметкой, а в следующей — поговорим о том, как наша славянская лиса с Европой этимологически дружить может.

Сейчас же просто подумалось: ну, конечно, такой развитой письменной культуры, как во Франции, не могло быть на Руси и в наилучшие дотатарские времена. Да просто нельзя сравнивать уж тысячу лет как романизированную Галлию (где и до римского завоевания было неплохое развитие) с Русью, которая сильна, конечно, была экономически и политически в 11-12 веках, но с культурой — всё ещё не так.

Но всё-таки то же «Слово Полку Игореве» - это вроде бы довольно зрелое произведение. И не потому, что это будто бы какой-то там «героический эпос» (который и у дописьменных культур может быть, и у совсем диких), а потому, что это, на мой взгляд, очень саркастический политический памфлет. Совершенно другого класса жанр, другого уровня развития.

Ну вот как срач в комментсах — он прежде всего свидетельство чего? Бескультурья некоторой части школоты? Да если бы! На самом деле - довольно широко распространённой грамотности — и наличия Интернета. Ибо тщательно отобранные монахи — не будут тратить драгоценный пергамент на срач в духе «Ты хуй! - А я твою маму!» Если и вступят в дискуссию — то немножко по-другому.

А вот если в культуре на письме запечатлеваются не только героический эпос, не только священные тексты и всякие там деяния царствующих упырей, а и просто для стёба, или для «мультиков» используются писчий материал и навыки пишущих людей — это высокий уровень развития культуры.

Ну и уровень Руси даже в лучшие её времена, веке в одиннадцатом-двенадцатом — да ниже, всё-таки, чем в той же Франции, откуда дохрена больше исходило и сохранилось «как бы несерьёзных» писулек (то есть, не эпических, не канониических) — вроде того же цикла про лиса Рейнара.

Но я вот надеюсь, что и от Руси — удастся найти их хоть сколько-то, несмотря на всё пожарище батыево, несмотря на гонения на скоморохов и уничтожение их текстов.

Tags: лингвистика, литература, русский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments