artyom_ferrier (artyom_ferrier) wrote,
artyom_ferrier
artyom_ferrier

Categories:

Мой гомосексуальный опыт

Это не бублицистика. Это мемуарь. Чего-то вот музыкой предосенней навеяло. Сижу один на даче (когда генерал какой-нибудь не заедет), предаюсь простым радостям бытия и чувствую себя — реально лет на тридцать помолодевшим...

В разных обстоятельствах меня не раз спрашивали, случались ли у меня хоть какие-то гомосексуальные эпизоды в жизни. Иногда то бывали такие обстоятельства и в такой формулировке вопросы, что я отвечал неискренне: «Да, конечно. Помню, твоему папе как-то на клык давал — так ты и родился. Я твой настоящий отец, Люк».

Так бывало с парнями, которые недвусмысленно нарывались на драку. Парадоксально, но, случалось, после такого ответа они переставали это делать, нарываться на драку. Даже кавказцы. «Это цитата, да? Ну, поговорим о кино!» Ибо — а что ещё? В лоскуты порвать? А если нет? Словесная эскалация доведена до крайности — и надо ли усугублять? Не, ну бывало, что в лоскуты рвали. В смысле, пытались.

А бывало, что задавали такие вопросы и безо всякой мысли о конфронтации. Особенно, девчонки, в моменты наивысшей доверительности. Они-то все извращенки, все немножко лесбиянки и все любопытные. «Не, Тём, ну мне правда интересно. Ну было когда-нибудь? А то я вот у Кинси читала...»

Если б было что-то «правда интересное» - я бы рассказал, с меня б не убыло, за мной бы не заржавело. Но в мемуарной истории я могу рассказать лишь то не столь интересное, что было правдой, и самое близкое к тому, что можно было бы назвать «гомосячьим опытом».

«Тёмыч, бонжорно!» - это Рем, один из моих закадычных приятелей по даче. Я только калитку отпер, с рюкзаком протискиваюсь, а он тут как тут. Ну да, у меня ж экзамены были, промежуточные, а он — уже две недели, как обосновался. И соскучился, видимо.

Девяностый год. Мне четырнадцать с половиной, ему — лишь немного за тринадцать. Сопляк. Но мы — друзья. Он немного болтлив — но хороший, весёлый, ненапряжный парень.

«Заходи», - говорю, этак радушно-индифферентно. На самом деле, я рад, что он здесь. Думал, уж никого из наших не будет. Пол-июня дожди шлёпали, только сейчас солнышко выглянуло (зато бойко). Родаки меня и послали вперёд, «порядок навести». В смысле, если выживу — тоже подтянутся. Я их люблю, но, честно сказать, не тороплю. Одному пожить — самое то, после городской сутолоки. Особенно, если не прямо уж одному, если вот старина Рем здесь. Вообще-то, он Рома, но Рома — это «Рим»... поэтому — звали «Ремом». Пацанская логика. И так повелось.

Раскрываю рюкзак, высыпаю овсяные печеньки в вазочку, завариваю кофе. Рем берёт коробку: «Натуральный? Бразильский?»

«Колумбийский».

«Из профессорского пайка?» - лыбится. Да, мой батя — профессор.

«В пайках такого не дают, - отвечаю, выставляя чашки. - Контрабас. С добавлением кокаина, конечно».

Лыбится ещё более понимающе. Он в курсе, что я вожусь с лиговскими фарцовщиками и выгуливаю иностранцев по злачным питерским местам. Сайгон, Ленрокклуб, Мальцевка, много чего ещё интересного могу показать, за умеренное вознаграждение в белозубых улыбках и свободно-конвертируемой валюте. Да просто занятно с «инопланетянами» общаться. Но и баксы, и кофе «кокаинский» - тоже профит.

Для Рема это всё что-то вроде «мафии». Хотя какая они, нахер, мафия, эти мои дружки-фарцовщики? Так, студентики лет на пять старше меня, и очень славные ребята. Тоже есть о чём с ними потрепаться, помимо шмотья и «розовых кадиллаков».

За кофеем — болтаем, окончательно стирая грань между мной, четырнадцатилетним представителем делового истеблишмента, и Ремом, сопливым тринадцатилеткой неопределённой покамест классовой принадлежности.

Потом достаю из рюкзака четыре банки Хайнекена (да, это вредно после кофе, но нам пофиг). Показываю, как откупоривать, прикладываемся. Рем окончательно раскрепощается. Много ли надо? Щебечет без умолку. Травит свои байки, накопившиеся за учебный год.

«И вот захожу я к нему, значит, звоню, а за дверью ноль реакции, только какое-то пыхтенье. Думаю: дрочит он, что ли? Но не сказал, конечно».

«А тут ещё прикол был. Парень один в дУше полчаса, не меньше, проторчал. А как выходит, ему говорят: ты хоть труп-то Дуняши Кулаковой спрятал, если, кажись, насмерть её ухайдокал? Прикинь?»

Прикидываю: Рем — он не дурак, вообще-то. Но сейчас гонит какую-то пургу и с явной фиксацией на... Да он, кажись, сам «оформился», и его, как всякого советского, гхм, пионера, очень занимает вопрос, насколько греховны и предосудительны некоторые моменты взросления. Ну, девяностый год, напомню. Тогда не то чтобы секса не было — но онанизма уж точно «не было вдвойне».

Решаю прийти на выручку на правах старшего товарища. Говорю со всею своею фирменной «тактичностью»: «Ромыч, ну у всех разные... нормативы. Тебе, может, и минуты хватит, чтоб отстреляться, а кто-то и полчаса наяривает. Но про труп Дуняши — смешно».

Распахивает глаза:

«Чего-чего?»

Прижимаю руку к сердцу:

«О, извини! Я просто не знал, что ты единственный парень в галактике, который никогда этого не делал».

Да, смешно сказать, но тогда действительно бывали у людей комплексы на ровном месте. Я с этим сталкивался. У меня? Да почти нет. Я всегда очень прагматично относился к физиологическим вопросам. Возможно, вследствие спортивной примеси в моём духовном рационе. С восьми лет бокс, с тринадцати карате — это способствует лучшему взаимопониманию со своим организмом. К тому же, отец филолог, матушка врач. Соответственно, доступ как к художественным англобуржуйским всяким «растлевающим» книжкам, так и к медицинским просветительским, которые тогда уже и в Союзе уже печатались, но ограниченными тиражами.

Да, я определённо должен помочь Ромке выпутаться из тенет своих комплексов. Он же поясняет мысль:

«Не, Тёмкин, ты меня неправильно понял. Разумеется... «наши руки — не для скуки», и всё такое. Но и я не понял: что значит «отстреляться за минуту»? Ну первый раз — может быть, но потом всё равно ж ещё раза три отстреляться нужно, чтобы наконец он обвис и можно было упрятать в штаны? И это уж никак не минута»

Тут, признаться, я впал в некоторое недоумение. Нет, я, конечно, эксперт в вопросе, я читал очень просветляющие книжки, я смотрел порнуху, и на этом основании считал собственное либидо весьма таким «высокоотановым», но всё-таки думал, что после эякуляции, как правило, «он» обвисает. Ну ладно, второй раз иногда удавалось, без перерыва и без падения гидравлики. Под очень хорошее настроение от очень радостного впечатления. Но вот чтобы четыре раза — и всю дорогу как штык?

Смотрю на Ромкину руку на столе. Он слегка барабанит мизинцем. Я хорошо этот жест усёк, когда он в префе, скажем, имеет четыре фишки в заведомо козырной масти и подначивает игрока, чтобы тот заказал побольше.

Смеюсь, треплю его по волосам: «Хорош гнать, секс-машина, блин!»

Тоже смеётся. Сообщает: «А я когда ребятам из класса прогонял — каждый начинал распинаться, как он не меньше пяти раз, только чтоб начало спадать. С тёлочками, конечно, - как же иначе?»

Но и жалуется: «Но на самом деле, я заметил, что у меня как-то сцепуха на мотике хуже стала выжиматься. Нет ли какой-то связи?»

«Волосы с руки на тросик наматываются», - говорю.

Ржём. Мы уж усосали по две банки Ханнекена.

***

На следующий день, во второй его половине, когда я перепахал грядки под моркву и петрушку и даже инсталлировал семена, Рем заявился снова, на мотике. У него были Карпаты, у меня — скутер Ява-20, на полторы силы больше. Это круче. У него, правда, новенькие Карпаты, а моя Явка — куплена с рук, и с поломанным кикстартером, заводилась с толкача, но всё равно по глинозёму тянула лучше. И у неё было целых три передачи против двух у Карпат, и это было, конечно, круче.

«Прокатимся?» - предложил Рем.

«Куда?»

«На озеро. Я одно классное местечко надыбал. Там вообще никого нет».

Не обманул. Мы проехали лесом на другую сторону местного самого «купабельного» озера, с чистой водой и песчаными заходами. Там обнаружился неожиданно приличный пляжик, метрах в двухстах наискось от основного, и действительно — никого. Вообще на всём озере.

Рем, подойдя к воде, неожиданно стянул плавки и повесил на ивовую ветку. Пояснил с ухмылкой, оставшись совершенно голым: «Раз никого нет — не хочу мочить сиденье».

Это было неожиданно, поскольку раньше даже в своём кругу, без посторонних, мы никогда не купались нагишом. Как-то привыкли к плавкам, что ли.

Но — почему бы нет? Я не так давно обнаружил, что в действительности совершенно не стесняюсь наготы. Были с классом близ Ладоги, в конце апреля, и я поспорил с пацанами, что переплыву Неву, туда и обратно. И там-то купальных принадлежностей просто не было. Ну и когда сплавал, когда вышел на берег — вообще пофиг было, что меня видят девчонки и Мэри, наша англичанка, сопровождавшая на правах взрослой.

Вообще-то, прежде я считал себя довольно застенчивым, «интровертным». А оказалось, что «эксгибиционист». Помню, одна барышня, Вика, фыркнула: «Ты б хоть руками прикрылся, Железнов!» Я ответил: «Отвернись, если что! А мне — обсохнуть надо». И Мэри всё порывалась в свой плащ укутать, приговаривая: «You are utmost crazy!”, не без некоторого восхищения, как мне показалось. Но там пацаны костёр соорудили, и обогрелся.

Эта девочка, Вика, потом сдала меня своей старшей сестрице, начинающей художнице из Репинки. Той как раз был нужен типаж для «классической» серии этюдов «Афинский мальчик в гимназиуме». Я не был уверен, что такой уж афинский, со своими соломенными волосами вечным вороньем гнездом, но — сгодился. На секс художницу раскрутить не удалось (норовила отделаться шоколадками), но в целом было прикольно. Взрослая, практически, барышня, и в довольно непринуждённой обстановке.

Так Ромки, что ли, теперь стесняться? Пожимаю плечами, тоже разоблачаюсь. Замечаю, что он пусть ненавязчиво, но поглядывает, сравнивая. Хотелось «утешить» со снисходительным великодушием: «Да ты просто на год младше», но я промолчал. Поскольку не был уверен, что у меня на самом деле больше. Тут вопрос перспективы.

Мы поплавали, вернулись на берег, и Рем вдруг сказал: «Помнишь Кешу?»

Я сразу понял, о ком речь, благо имя — не Серёжа, не Саша, не Дима.

Это было несколько лет назад. Мне было восемь, а тем пацанам — пятнадцать-шестнадцать. Типа, дурная компания. Заводилой у них был один такой Гриня, дуролом-переросток, ну и несколько шкетов при нём, включая помянутого Кешу. В смысле, это они де факто были шкеты, а для меня-то в восемь лет — конечно, очень большие и страшные ребята.

Вообще-то, они ничего по-настоящему плохого не делали. Ну так, довольно безобидно прикапывались порой к нам, к мелюзге.

Но раз случилось, что родакам пришлось уехать в Питер, а я остался на даче один. Это не первый раз было — и родаки могли не беспокоиться. Я в том возрасте вполне был в состоянии сварить макароны, сосиски и даже почистить-зажарить наловленную рыбу. Но эти балбесы, наша поселковая «шпана», когда просекли, что взрослых на участке нет, завалили туда и стали ломиться в дверь, аж погнув крючок. А в доме были только я с дружками. Рем, в том числе.

Не думаю, что эти «фулиганы» действительно имели в виду нечто ужасающее — так, понтовались. Но, честно, я застремался. Все мы, мелкие, застремались. И я не должен был знать, но знал, где у Бати хранится ружьё, ижевская вертикалка. В тайнике за доской в стене. Видел. И где патроны — тоже знал.

Достал ружбайку, открыл дверь с и так погнутым крючком и сразу разрядил один ствол в землю, уперев приклад в косяк. Что характерно, тот жирный и самый борзый Гриня — как-то вот сразу куда-то потерялся. А подняв ствол, я обнаружил, что целю в Кешу. Который из них ещё довольно нормальным парнем казался. Но я всё равно сказал: «Если не уйдёте, следующий — в брюхо».

Кеша (надо отдать ему должное) всё-таки сумел управиться с челюстью, чтобы выговорить: «Ты чего, ёбнутый?»

Я ответил: «Возможно. Тебе от этого легче будет?» Ну или не так «по-ковбойски», в свои-то восемь лет, но они в любом случае слиняли и больше не возвращались.

Родакам я ничего не рассказывал об этом инциденте, благо, Oldman не считал свои патроны. Сплетни, конечно, пошли, но мы их погасили. «Хлопок, похожий на ружейный выстрел? Да, тоже слышали. Кто-то утей, видать, на ближнем озере стрелял не в сезон. Браконьеры».

Кажется, эти старшие ребята оценили, что мы не ябедничали. Больше «фулюганы» до нас не докапывались. Гриня вскорости вообще куда-то исчез, а Кеша? Ну, мы виделись, конечно, время от времени, на улице, в поселковом магазине, даже здоровались — но какие у нас могли быть темы для общения при такой-то разнице в возрасте?

А потом Кеша пошёл в армию, в десант или что-то подобное, насколько я был в курсе, и вот теперь Рем спрашивает, помню ли я его. И развивает мысль.

«Он вернулся. Часто у нас тусит. Он теперь крутой. Типа, сутенёр и бандос. Проституток частенько привозит. Можешь заценить».

Я осклабился, горделиво: «Деточка, ты мне будешь чего-то рассказывать о проститутках? Да я им не какую-нибудь там ананасовую воду подносил, как поэт Маяковский, а я их баксы перетаскивал с точки на точку».

Что было правдой. Несколько раз — доводилось. Ну, мне не светила статья за валюту, даже если б накрыла спецура, и я получал некоторую комиссию с «транзакций». К тому же, я и в отрочестве хорошо умел срисовывать оперов (они, советские «профессионалы» - очень ярко светились по сравнению с нынешними «почти человекообразными»), что, возможно повлияло на дальнейшую карьеру. Хотя бы — то ценное понимание: хочешь быть хорошим сыщиком — не будь похожим на совкового мусора.

Рем ухмыляется: «Ну, он, Кеша их не просто привозит. Он их (совершает движение лыжника на синхронном шаге, присвистнув) — прямо здесь. В смысле, на том берегу. Но отсюда — хорошо видно».

А, так вот он чего меня сюда позвал? Решил секретом своим поделиться? Ладно. Не скрою, мне было интересно. Шалав я видел, но секса — нет. Вот так, чтобы воочию, а не на видюшнике.

Мы немного посидели, покидали бур-козла на щелчки колодой по мизинцу (ну так, для интересу). Уже вечерело — когда заслышался рёв жигулёвского движка на трудной дороге.

«Это Кешина зубилка, - объявил Рем. - Давай-ка за кусты, от греха».

«От греха?» - усмехаюсь.

«Ага. Во имя праведности!»

Кеша приехал только с одной барышней. Групповухи не вытанцовывалось. Но насколько я видел — вполне такая «сдобная» барышня. Крепкая профессионалка, ничего лишнего, но что не лишнее — то при ней.

Они расстелили коврик, Кеша выволок ящик пива, и, раздевшись, — приступили.

Нет, это было, конечно, познавательно, но не то чтобы прямо дух захватывало. Да, движения натуральные, без «жеманства», как в порнухе — но чего там разглядишь с двухсот-то метров? Как Кешина задница ритмично вздымается над её бёдрами? А главное, мне почему-то вдруг не захотелось смотреть на Ромку, который то ли уже приступил, то ли собирался. То есть, я даже не хотел это выяснять. Не то, чтобы нечто противоестественное в том было бы, но...

Держась линии кустов, я аккуратно спустился к воде и вошёл в неё.

«Ты куда?» - суфлёрским шёпотом окликнул Рем.

«Щас вернусь». И я поплыл, стараясь не делать шума. Приблизившись к противоположному берегу, где Кеша драл свою пассию, уже изрядно постанывающую, я всё-таки не удержался и, о чём вынужден сообщить ради исторической достоверности, сам передёрнул прямо в тёплой воде, на плаву. Ну, накопились всё-таки впечатления — надо было выплеснуть. Мимолётно осознал при этом, что, вполне возможно, я не столько на Ремову мастурбацию смотреть не хотел, сколько не желал, чтобы он видел мою.

Этого никто и не видел, кроме каких-нибудь особо любопытных окушков и карасиков. И та парочка меня не видела. Было ещё светло (белые ночи), но я был сам стелс.

Так же незаметно, осенённый внезапной идеей, — проскользнул через камыши, протянул руку и по очереди умыкнул четыре бутылки жигулёвского из ящика на берегу, зажимая добычу между ног.

В какой-то момент, видимо, я всё-таки выдал себя. Кеша поднял голову, и мы встретились глазами. Извернувшись и оттолкнувшись ногами от берега, я прянул обратно в озеро на спине, умудрившись не упустить ничего из награбленного.

Кеша взметнулся в полный рост, и я даже с некоторым удивлением обнаружил, что был он теперь хоть не коротышка, но едва ли выше меня в мои «полпятнадцатого». Правда, хорошо сложённый, накачанный парень. Не как бройлер-бодибилдер, а именно что атлетически. «Я бы всё равно его уделал раз на раз» - подумал «вскользь», сам, впрочем, не очень в это веря и тем более не желая проверять.

«Ты!...» - Кеша задыхался от возмущения.

Я же, давясь от смеха, крикнул, через водную гладь: «Иннокентий, не отвлекайтесь! Ваша барышня заскучает!»

Барышня, вместо того, чтобы заскучать, звучно прыснула. Видимо, её тоже забавляла эта ситуация.

Кеша погрозил кулаком: «Отдай пиво, гадёныш!»

Возражаю: «Ну куда тебе столько? Энурез разовьётся. Эрекция пропадёт. Алкоголизм — это вредно в твоём-то преклонном возрасте».

Кеша: «Ты чего думаешь, я за тобой плавать буду? Я узнал тебя, профессорский детёныш! Да, да. Попадёшься в садах... - он нагнулся, вытянул из джинсов ремень, потряс им, - вот этим вот так охожу, что...»

Тут барышня, приподнявшись, ухватила его за локоть, привлекая обратно на коврик, мурлыкнула что-то вроде, очевидно: «Да расслабься ты!»

Я подтвердил: «Ага, точно. Говорю же: не отвлекайся. Да верну я тебе пиво, не переживай. Потом как-нибудь. «Я тебя потом поцелую... если ты захочешь». И я уплыл.

Вернувшись к Рему, протянул ему бутылку: «Кеша угощает!»

Он фыркнул: «Ну ты даёшь! Не, но он, вообще-то, правда бандит...»

Я изрёк многозначительно: «В этой стране — каждый второй бандит, каждый третий — положенец».

Рем не знал тогда, что такое «положенец», поэтому заткнулся. Пивом.

В последующие дни я не то, чтобы боялся встречи с Кешей, но представлял себе, как бы это могло выглядеть. «Ты украл у меня пиво! - - Ндя? А ты — сломал у меня дверной крючок. Хочешь об этом поговорить?»

Впрочем, он и редко бывал в Садах. Лишь через месяц как-то пересеклись в магазине, и я сказал: «Я помню, что должен тебе бир. Мы работаем над этим». Он только хмыкнул.

А ещё через полмесяца — я умер. Почти. Мы с Ромкой и другими пацанами купались в том же озере, с того же пляжа. А на противоположном берегу был народ, в том числе и Кеша со всё той же подругой.

Мы перебрасывались мячиком примерно на середине, и тут один из наших, Толик, заявил: «Вот на этом месте — яма. Пятнадцать метров. Мне мужики-рыбаки рассказывали, они промеряли».

Толик был даже чуть старше меня, и в целом разумный парень, но иногда напрягал своей доверчивостью к многозначительным абсурдностям. Я покривился: «Какая, нахер, яма? Какие, нахер, пятнадцать метров? В этой луже — отродясь больше четырёх нигде никогда не бывало!»

Мы поспорили на какую-то ерунду... собственно, на то, что если я достану ила со дна в этом месте — то нарисую ему тем илом слово «хуй» на пузе и он так по посёлку проедет, по главной улице. А если нет — то мне, соответственно, илом с мелководья нарисуют.

Я нырнул, а дальше... Вот до сих пор с трудом себе представляю физический механизм того, что произошло. Вытягивая перед собой руки, я угодил ими в обрывок сети у дна. Видимо, путанка, зацепившаяся за что-то очень массивное (в поднявшихся чернильных клубах ила было не разобрать). Я не знаю, как так можно было исхитриться, но мои руки практически сразу увязли в этой сетке так, что хрен скинешь. Может, я немножко и запаниковал, чем усугубил дело, вырываясь.

Пацаны, конечно, слава Нептуну, быстро заподозрили неладное, поднырнули (благо, реально там метра три было), увидели моё плачевное положение, позвали на помощь. И первым приплыл Кеша, тот жлоб-сутенёр, гроза моего детства и жертва моего наглого пивного пиратства.

Пока на берегу искали нож, чтобы меня высвободить, Кеша несколько раз нырял, набрав полные лёгкие воздуха, и сообщал его мне. Рот в рот, что могло бы показаться пикантно — но при других каких-нибудь обстоятельствах. Абсолютно уверен, если бы он этого не сделал — я бы не дотянул до вызволения.

И хотелось бы сказать, что первыми моими словами, когда меня откачали на берегу, были: «Я помню, что должен тебе пиво».

Но благодаря Кеше — откачивать не пришлось. Когда высвободили и вытащили на поверхность, я просто отфыркался, отдышался, был вполне в сознании и способен грести. Хотя, конечно, теперь уже многие подоспевшие спасатели кричали: «Хватайся за плечо!» Но теперь это было излишне.

Однако ж, выбравшись на берег, я действительно сказал Кеше: «Я помню, что твой должник!» Немного пафосно, по-киношному.

Он выпалил, посмеиваясь немного нервно и тоже всё ещё запыхавшийся: «Иди ты к чёрту! Жив остался — и слава богу».

Я упорствовал: «Тем не менее. Скажи, когда удобно будет зайти — и я зайду».

«С ружьём? - но тут же помотал головой, будто расчищая уши от воды: - Ладно, это я так! Перепсиховал тоже. Ну, сейчас уезжаю — в следующую среду буду вечерком».

У меня оставались кое-какие деньги от своих легальных и не столь легальных заработков, я метнулся в Питер, купил восемь банок Гёссера. Это было дороже, конечно, чем четыре бутылки жигулей, раз в пятьдесят, но не тот случай, где уместен счёт.

Рем, зная о моём твёрдом намерении отплатить «визит вежливости», отговаривал: «Не, ну я всё понимаю, но он же в самом деле бандос!»

«И чего?»

«Ну мало ли? Скажет, что ты ему теперь бабок по жизни должен».

«Вряд ли».

«Ну да, хуйню сморозил. Но... помнишь, он тебе тогда, на озере, ремнём грозил?»

«И?»

«Ну вот скажет: снимай штаны и ложись!»

Хмыкаю, глядя в глаза: «Рома! Он мне, вообще-то, жизнь спас. Уж как-нибудь не развалюсь».

Выдаёт последний аргумент: «Ну а если чего-то такое... Ну, как это на зоне у них называется? «Опускать», что ли?»

Тут — раздражаюсь: «Не болтай ерунды! Вот бога ради!»

«А чего?»

«А и того, что если кого опустить хотят — к нему вообще не прикасаются! А не то, чтобы...» Я чуть не ляпнул «не целуются под водой» - но это было бы лишнее. Никто же из парней не видел, как именно Кеша меня спасал. Поэтому докончил: «А не то, что в свой дом приглашают!»

Да, я тёрся в просвещённых кругах, у меня были изрядные «понятия о понятиях». Ну, больше, чем у Ромки, во всяком случае.

***

Когда я заявился к Кеше в следующую среду, он был всё с той же подругой, и оба они были слегка навеселе. «Благообразно» навеселе, можно сказать. На этот раз барышня показалась мне смутно знакомой.

«Ух ты, Гёссер? - подивился Кеша. - А кучеряво нынче пионеры-то живут!»

Тут барышня хлопнула себя по лбу: «А, я тебя вспомнила! Теперь - точно. Ты к Лидке заходил, баксы забрать. Я ещё удивилась, что такой...»

«Щенок?» - усмехаюсь. Да, теперь я тоже её вспомнил. Мы столкнулись в коридоре у одной из покупательниц моего «работодателя», Макса, когда эта Афродита выходила из душа. И она... Я мог бы сказать: «Сразу сделалась моей мастурбаторной фантазией». Это даже не было бы неправдой. В смысле, тогда — любая барышня с её фигуркой могла бы стать.

«Тёма?» - уточнила она. - А я — Диана. Для друзей — просто Ира».

Она была не только фигуристо-пружиниста, по-кошачьи грациозна, но и весьма эффекта. Сейчас на ней был умеренный, не «рабочий» макияж, выгодно подчёркивавший красивое, даже в чём-то аристократичное лицо, которое нисколько не портили слегла хищный соколиный нос и точёный, властный подбородок. Глаза — живые, насмешливые, при этом умные и проницательные. Но эта проницательность ничуть не смущала.

Я взял её изящную кисть с перламутровыми когтями и приложился: «Je suis enchanté, mademoiselle”.

Кеша хмыкнул: «Тут эта, ничаво, что вилки не серебряные?»

Вилки были нормальные. И стол был вполне достойный по тем скромным временам. Шпроты рижские, салями, огурчики, помидорчики. Мы сели к столу.

«Так ты, значит, на Макса работаешь? - уточнил Кеша. - Тесен мир, что хата крытая. Ну, это приятель один так говорит. Сам-то я... Тьфу-тьфу, пока!»

«Макс хвалил очень, - поведала Ира-Диана. - Говорил, что шустрый такой паренёк».

«Это уж я заметил! Куда шустрее!» - подтвердил Кеша. Мы посмеялись. Неловкость, если какая и была, развеялась. Выпили немного Гёссера.

«Ты извини, что тогда...» - Кеша немного смутился.

«С ружьём? - подхватила Ира-Диана. Вскинула свой точёный подбородок: - О да, наслышана. Это, наверное, примерно как в мультике про Пятачка смотрелось? Ну, где он шарик сбивал?»

Кеша: «Сейчас-то смешно, конечно, а тогда чуть не... ну, не к столу».

«Это ты извини, - говорю. - Но я бы не выстрелил».

«Пфф! - Кеша с усилием выдохнул сигаретный дым. - Тогда — видок был такой, что ещё секунда — и хана моей печёнке. Я как домой пришёл — винтом пузырь водяры усосал и отрубился. У бати из занычки стырил. А как прочухался — тут и понял: после такого — одна дорога: в морскую пехоту. Уже, вроде, по жизни ничего не страшно».

Прикидываю: «Значит, в морпехах, а не в десанте. Там, видимо, и научили, как воздух под водой передавать. Ну, как у амеров «котики» - у нас же тоже есть эти, «боевые пловцы». Из этих, значит. Да, вряд ли бы я его по разам сделал».

Говорю: «Извини, но тогда я конкретно стреманулся!»

Кеша: «А я — будто нет! (Хлопает по плечу) Не, ну на самом деле, конечно, мы были не правы. Но мы же не со зла. Так, дурачились».

Кеша плеснул себе и даме водки, я предпочёл отказаться раньше, чем не предложат. Я пробовал к тому времени водку, и мне не понравилось. Понимаю, что непатриотично, но я и сейчас её только для поддержания компании могу навернуть. А так же водка — это просто разбавленный спирт, с тридцать шестого года.

Ира-Диана поинтересовалась: «А у тебя кто-то из родных — в медицине, что ли? Ну там, на озере - «энурез», «эрекция»?»

«Эрекция, - говорю, немного сконфузясь, - это как бы и безотносительно происхождения бывает. Но — угадала, Мисс Марпл».

«Я тоже в меде учусь», - говорит.

Они были милые ребята, мы славно посидели ещё какое-то время.

«А ты знаешь, - говорит Ира-Диана, - что Артём означает «посвящённый Артемиде», богине охоты?»

И промелькнул в её глазах этакий огонёк — будто... бесёнок спичками балуется. Я не очень соображал, к чему бы это — точнее, не мог поверить, но подыграл «интуитивно»:

«Знаю. А Диана — та же Артемида, только римская?»

«Именно! А ты, что же, паршивец такой, на святотатство против своей богини осмелился? Кто на озере за нами подсматривал? Кто меня без одежд видел?»

Вполглаза скосился на Кешу: нет, он был совершенно благодушен. Да и какая ревность при роде-то занятий его подруги? Он даже, как мне показалось, кивнул, ободряя.

«Трепещу и каюсь, - говорю. - Ничтожный слуга своей богини заслуживает, эээ, суровой кары».

Я чувствовал, как мочки ушей вот-вот обожгут шею — но это было приятно. Как подозреваю, Ира-Диана специализировалась на играх с подчинением. «Строгая госпожа».

«Встань!» - приказала она. - «Я тоже хочу видеть тебя без одежд».

Не то, чтобы «месмеризованный», но заинтригованный, я стянул шорты и плавки. Вообще-то, мне льстила мысль, что взрослая барышня сможет оценить моё недурное, для своих лет, физическое развитие. Как тогда, с художницей.

«Богиня настаивает на проведении медосмотра», - заявила Ира-Диана, и я покорно проследовал за ней в другую комнату.

«У тебя раньше не было?» - уточнила она, когда мы оказались наедине.

«Тебе ответить, как пацанам, - или как есть?» - ухмыляюсь, уже весь пунцовый, понимая, как хрипловато и ювенально «звучу».

«Ты здесь где-то пацанов видишь? - успокаивает: - За меня — не тревожься. Я слежу за собой. И всё будет хорошо».

Это было первый раз у меня. И конечно, я был дурак дураком, но мне понравилось. На самом деле, главная проблема любого малолетнего задрота в общении с барышнями — в глубине души он сам не уверен, что ему это понравится, что это не окажется «жалким подобием левой руки». А они чувствуют его действительную робость за напускной развязностью и потому она инстинктивно не уверена, нужен ли он ей, когда она, возможно, не нужна ему. Да, парень фантазирует об этом, представляет себя во всевозможных сочетаниях, какие только видел в порнухе, но он просто не знает доподлинно, что на самом деле почувствует, когда совершит погружение. Это примерно как дайвинг: теория полезна, но не исчерпывающа.

Иришка была, однако, профессионалка очень высокого класса. Она не дала мне ни единого шанса облажаться.

Отдышавшись и замерев в изнеможении, я подумал, какие всё-таки недотёпы и извращенцы наши великие писатели. В их книжках всегда первый опыт — это какое-то гнетущее разочарование, чуть ли не отвращение. Чёрт, неужели эти исполины разума и духа до такой степени не способны осознать свою физиологичность? Естественно, когда ты кончил раз-другой — будет у тебя некоторая утомлённость и даже хандра. Но нельзя же, в самом деле, видеть «опустошение внутреннего мира» там, где имела место всего лишь разгрузка мошонки?

По счастью, однако, я не только на великой русской литературе был воспитан, с её каким-то пещерным антиэротизмом. И Ира — тоже.

Когда я уходил от них, Кеша пошутил: «Ну, не будешь теперь людям кайф обламывать?» И добавил: «Да, ты это... Поменьше болтай, всё же, как я тебе... воздух давал. Ну, на всякий случай. А то люди-то разные есть. Тьфу-тьфу, на тюрьме вот — лучше совсем не говорить».

Да, это точно. Потом, уже в середине девяностых, мне довелось посидеть несколько месяцев в Бутырке, по служебной необходимость, и самым удивительным впечатлением стало то, что находились там уникумы, которые искренне считали «западлом» не то, что какой-то «неформат», но и, скажем, такую вещь, как вполне себе гетеросексуальный куннилингус. Во всяком случае, разводили первоходов на такие «крамольные» откровения, чтобы если не опустить (опущенный в хате — вовсе не такая радость, как в той переделке рекламы про Мамбу), то подцепить и ввергнуть в некоторую зависимость, за «неразглашение».

Сейчас, конечно, не думаю, что такие дикие даже на киче остались. Да и честно, на их понятия касательно частной жизни — мне всегда было как-то плевать.

Поэтому, если б меня спросили, целовался ли я когда-то с парнем, я бы ответил честно: «Передача воздуха под водой — считается?» И, не скрою, я получил тогда очень большое общее удовлетворение (от мысли, что не сдохну прямо сейчас), но вряд ли сексуальное. Думаю, Кеша — тоже.

Впоследствии, уже устроившись в Москве, я интересовался его судьбой, понимая, что восемь банок Гёссера — всё-таки недостаточная плата за спасение жизни.

Он был не питерский, а местный, райцентровский, вскоре бросил сутенёрскую карьеру в Культурной Столице, открыл охранную фирмочку в своём городке. С моей подачи наши выходили на его вербовку, но Кеша категорически отказывался встраиваться в какую бы то ни было «систему», предпочёл остаться вольным частником. Тогда я попросил, неофициально, коллег из бюро «Балтия» поглядывать за его делами и маякнуть, если возникнут какие-то проблемы.

В своих всё ещё юношеских фантазиях я представлял себе, как, скажем, его ребят примут менты с неучтёнными калашами, начнут дело шить, и тут я такой, на белом коне да в чёрном плаще, с ксивой наперевес, и протокол — в клочья. И все прослезились.

Но ничего такого — не было, хоть плачь. Вот как можно держать ЧОП в России — и вообще никаких проблем не иметь ни с законом, ни с бандюками? Зануда этот Кеша. Ну а потом, к нулевым ближе, они всё с той же Ирой-Дианой укатили в Италию. Коза-Ностре звонить не стал, чтоб присмотрели, но, по слухам, у них и там всё замечательно.

Tags: гомосячество, худпро
Subscribe

  • Пара слов про т.н. Complex Object, ч.2

    (Продолжение) В чём действительно может быть (и бывает) сложность с английскими этими конструкциями — так это с запоминанием, где требуется…

  • Пара слов про т.н. Complex Object, ч.1

    Продолжу, пожалуй, умиротворяться рассуждениями об английской грамматике. Ну, не результаты же российских выборов обсуждать? Среди моих читателей,…

  • Смысл через грамматику

    В недавней своей заметке про Tenses я сказал, что эти устойчивые сочетания со специфическими служебными глаголами можно любить уже за то, что они…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments

  • Пара слов про т.н. Complex Object, ч.2

    (Продолжение) В чём действительно может быть (и бывает) сложность с английскими этими конструкциями — так это с запоминанием, где требуется…

  • Пара слов про т.н. Complex Object, ч.1

    Продолжу, пожалуй, умиротворяться рассуждениями об английской грамматике. Ну, не результаты же российских выборов обсуждать? Среди моих читателей,…

  • Смысл через грамматику

    В недавней своей заметке про Tenses я сказал, что эти устойчивые сочетания со специфическими служебными глаголами можно любить уже за то, что они…